Принципы Фудокана
Дзэн, бусидо и боевые искусства
Фудокан каратэ в отношении к культурам западного и восточного типов
Мифы и японские боевые искусства
Современное каратэ и компромисс между традиционным и европейским пониманием каратэ
Принципы, на которых основывается Фудокан каратэ — это принципы всех японских боевых искусств, приспособленные к другим мировым традициям.
В Фудокан каратэ самыми важными являются нравственные категории и определенные философские предпосылки, тогда как точные научные достижения представляют собой лишь средство для толкования основных принципов. Поэтому Фудокан каратэ не нужно и нельзя снижать исключительно до уровня спорта и упорядочивать его строгими правилами спорта, несмотря на то что подобное уже сделали с большинством японских боевых искусств, с многочисленными формами каратэ, давно уже приспособленными к современному пониманию спорта.
Хотя и в Фудокан каратэ отдельные его проявления подробно описаны языком современной науки, оно, в сущности, не может рассматриваться только в строгом научном смысле. Ибо Фудокан, помимо того что является практическим боевым искусством, обозначаемым суффиксом «до» (Фудокан каратэ-до), содержит еще и приставку дзюцу, т.е. искусство, способ, техника. Поэтому, рассматривая Фудокан каратэ, нужно всегда иметь в виду, что оно двояко определяется обеими этими своими характеристиками. Добавим и то, что выражение каратэ, как синоним «тэ»-искусства, возникло лишь в последнее время, и что оно первоначально обозначало китайское искусство руки. Обдуманная замена японской идеограммы, обозначающей занятие традиционными видами искусства, получила новое значение, крепко стоящий дом или дом крепкого основания (рис. 1). Первая идеограмма обозначает отрицание следующего содержания, вторая же обозначает движение; истолкованные вместе, они дают отрицание движения, т.е. покой, неподвижность или, в переносном смысле, твердость; третья истолковывается как дом. Идеограммы произносятся фу-до-кан.
Боевые системы с острова Окинава представляют собой особую группу, которая развивалась почти независимо от самурайских боевых систем. Более того, в начале они противопоставлялись друг другу. Лишь в период Мэйдзи, в середине XIX века, когда самурайские привилегии были отменены и деклассированные самураи были поглощены классовой системой капиталистического общества (в армии они преимущественно составляли офицерский корпус, а на гражданской службе — бюрократический аппарат), дух буси-до стал национальным мифом, нравственным образцом, сыгравшим значительную роль в общественном упрочении страны, провозгласившей в первой половине XX века главной целью своего «национального бытия» создание могучей азиатской империи.
В таких обстоятельствах дух бусидо не мог не затронуть и боевых искусств с Окинавы, так как они уже не были средством обороны островного простонародья. Было довольно трудно, конечно, включить в одну систему аристократическую катану (японская сабля) и сельские орудия, но в случае каратэ проблем не оказалось, тем более, что в Японии еще с древнейших времен применялось на практике явари, сегодня малоизвестное боевое искусство без оружия, напоминающее в некоторой степени каратэ.
В целом боевые искусства с Окинавы составляют следующие важнейшие дисциплины:
На основании описания самурайских единоборств, представляющих собой популярный литературный и изобразительный мотив в японском фольклоре, можно прийти к выводу, что явари было одним из искусств, к которому воины прибегали в случае, если в поединке у них не оказалось оружия. Раньше имели место попытки привести это искусство в непосредственную связь с каратэ, но сегодняшние знатоки японских традиционных боевых искусств единогласны в мнении, что в данном случае не происходило никаких взаимодействий.
Здесь нельзя не отметить взаимосвязь дзэн-буддизма и японских боевых искусств, а также дзэна и буси-до. Дайсец Т. Сузуки (1869-1966), профессор философии университета в Кьото, приблизивший философскую мысль Востока к Западу, так выражается о буси-до: «По сути, оно есть порождение трех нравственных сил Японии — синтоизма, конфуцианства и буддизма. Каждый из них по-своему содействовал образованию рыцарского кодекса в Японии. В соответствии с различными критическими подходами, роль каждого из этих элементов может быть подчеркнута или недооценена, но нет беспристрастного исследования, которое отрицало бы факт, что дзэн имеет значительный вес в религиозных и духовных аспектах буси-до… Спокойствие и даже радость в сердце перед смертью среди японцев, которые бросаются в глаза, бесстрашие, которое чаще всего проявляют японские солдаты в борьбе с более сильным врагом, и фэр-плэй в отношении к противнику, столь сильная мысль буси-до — происходят из духа, приобретенного занятием дзэном, а не из смутного, фаталистического мировоззрения, считающегося иногда отличительной чертой жителей Востока…» («Упражняясь в ДЗЭН», Нью-Йорк, 1955).
О дзэне до сих пор писали много, можно сказать что он сегодня в моде, особенно на Западе, но содержание этого понятия не поддается полному определению, ибо, перефразируя Сузуки, дзэн можно понять только тогда, когда он изучается «изнутри», а не «снаружи». Но с «внешней» точки зрения можно в кратких чертах и упрощая, сказать следующее:
Дзэном называется система буддистской медитации, собственно, самая известная школа махайяна буддизма на Дальнем Востоке (буддизма под влиянием учений Вед). Основоположником школы в Китае считается индийский миссионер Бодхидхарма, учение которого было перенесено в Японию в конце XII века и достигло своего расцвета с XVI по XVIII век среди военного дворянства. Современную школу дзэна в Японии основал Хакуин в XVIII веке.
Дзэн представляет собой наибольшее отдаление буддизма от своего индийского понятия. Вместо того, чтобы заниматься умозрениями как таковыми, дзэн исходит из практического отношения человека к действительности, поэтому его можно назвать философией практического бытия. По мнению Чедомила Велячича, дзэн представляет собой «крайний интуиционистский иррационализм, основанный исключительно на непосредственном восприятии и опыте осознания». Неразрешимый жизненный вопрос (неразрешимый посредством формальной логики и вообще ума) после напряженного медитативного усилия и обострения внутреннего кризиса, что иногда продолжается годами, разрешается в мгновенном акте через сатори (просветление), через вне-разумное (иррациональное) переживание, освобождающее от тягостей, вызванных изначальным неразрешимым вопросом. Это крушение целой логической системы и всех сопровождающих ее проблем, это ключевое переживание «освобождения» невозможно было выразить условными повествовательными средствами, а лишь поэтическими и живописными очерками, экспрессионистским и отвлеченным образом.
О роли дзэна в жизни самураев Д. Т. Сузуки говорит: «В Японии дзэн с самого начала был тесно связан с жизнью самураев. Хотя он никогда открыто не поощрял их продолжать заниматься своей грубой профессией, но косвенно оказывал им поддержку, когда по какой бы то ни было причине они начинали заниматься ей. Дзэн оказывал им поддержку двумя способами — нравственно и философски. Нравственно, потому что дзэн — это религия, учащая, что нельзя оглядываться назад после уже принятого решения, а философски, потому что к жизни и смерти относится безразлично…»
В известной книге «Дзэн буддизм и психоанализ», в отделе о фехтовании, говоря о периоде Камакура, Сузуки пишет следующее: «Многочисленные учителя дзэна руководили духовной жизнью этого времени, и вопреки тому, что они пренебрегали знанием, знание уцелело в их руках.
Одновременно вокруг них толпились воины, жаждущие их поучения и обучения. Метод их обучения был простым и прямым; не требовалось глубокого знания трудно достижимой философии буддизма. Воины, естественно, были не слишком образованны, им хотелось только не бояться смерти, с которой им всегда приходилось соприкасаться. Для них это был крайне практичный вопрос, которым дзэн всегда был готов заняться, вероятно потому, что учителя обращались с жизненными фактами, а не с понятиями. Воину, который бы пришел узнать что-нибудь о проблеме рождения и смерти, они бы, по всей вероятности, сказали: «Здесь нет рождения и смерти, немедленно убирайся из моей комнаты!» Сказав это, они бы выгнали его палкой, которую обычно носили. Или, если бы какой-нибудь воин пришел к учителю и сказал: «Теперь мне пришлось пройти через опаснейшее испытание своей жизни, что же мне делать?», учитель бы заорал: «Иди прямо вперед и не оборачивайся!» Так в феодальной Японии учителя обучали воинов».
Дзэн приучал буси полагаться на самого себя, приучал, что разрешение любой проблемы коренится в самом человеке и что возможно добиться такого состояния духа, что никакие внешние влияния или сознание собственного «я» не могут сбить воина с пути к цели. Такой подход, естественно, стал плодотворной основой для синтоистского учения о необходимости беспрекословного повиновения царю, который имеет божественное происхождение, и конфуцианского учения о долгах и почитании предков — все это уже составляло стержень кодекса буси-до. Дзэн и буси-до были не только нравственным двигателем, но они также сильно повлияли и на технику единоборства. Поединки проходили согласно принципам дзэна, усваивавшимся в течение обучения.
Дзэн, однако, не затронул крестьянство и другие низшие сословия, да и на боевые искусства Окинавы он ничуть не повлиял. Даже кэнпо, завезенное из Китая, постепенно теряло признаки классического буддизма. Лишь после того, как его перенесли в Японию, инструкторы попытались подвергнуть каратэ учению дзэна, что оказывалось успешным до тех пор, пока они сами ему были преданы.
Каратэ пришло на Запад в виде, лишенном дзэновских примесей. Остальные искусства, единоборства с помощью нунчаку и других примитивных орудий, не подверглись даже запоздалому влиянию дзэна. Об отношении между видами единоборств «дзюцу» и «до» и влиянии буси-до и дзэна на японские боевые искусства можно сделать следующие выводы:
Традицию созерцания, свойственную дальневосточным культурам, Европа рассматривала, в основном, с той точки зрения, что мысль, часто развивающаяся при довольно необыкновенных обстоятельствах и проявляющаяся в поведении довольно непонятным образом, должна иметь и довольно непонятные, непрактичные, одним словом — экзотичные цели. Ввиду этого, характерная азиатская медитация всегда считалась деятельностью, негодной для жизни, мечтательностью или мистикой.
Европоцентристские культуры от каждой формы медитации ожидают конкретного результата. «Медитирую, чтобы создать теорию, изобрести что-нибудь в целях усовершенствования машины, развития экономики или содействия здоровью людей. Медитирую и изобретаю, чтобы изменять чужую и свою жизнь». В противовес такому типу «европейской медитации», которая подходит к человеку извне в поисках какой-нибудь предполагаемой сущности, цель восточной медитации не изобретения во внешнем мире и в жизни других людей, а приведение собственной личности через частное, внутренне действие в такое состояние, в котором наилучшим образом будут действовать его ум, сердце, живот и члены. До сих пор западная медицина предоставляла человеку излечение исключительно внешним действием: хирургией, лекарствами или диетой. Однако открытием электроэнцефалографии и лучшим пониманием неравных процессов (а косвенно и развитием кибернетики) понята также и терапевтическая ценность самоанализа и медитации, которые приводят душу и тело в лучшее состояние. Из этого развился метод, известный под названием биофидбэк (биологическая возвратная связь).
Устанавливая связь электронных импульсов на измерительных приборах с состоянием собственного тела и духа, люди, условно названные больными, сознательным образом достигают «наилучшего состояния». Дин Браун и его сотрудники в университете Стэндфорд, одни из первых изучая биофидбэк, сообщают, что испытуемые описывают это состояние как «спокойствие, в котором будто бы не думаешь ни о чем, но чувствуешь полноту». В данном описании нетрудно узнать состояние, которое учитель дзэна желает увидеть в глазах своих учеников, пока проходит мимо них с кэйсако, бамбуковой палкой, которой их бьет по плечу, если почувствует, что их мысли блуждают и не производят искру истинной сосредоточенности, истинного «свободного течения сознания».
Таким образом открылась новая страница в современной медицине. Человек является не только пассивным объектом, на котором извне применяется терапия, но и субъектом, который все свои внутренние созидательные силы включает в процесс улучшения состояния тела и духа. Разумеется, осторожному западному уму биофидбэк представляется не единственным и решающим, а лишь вспомогательным фактором терапии.
Итак, мы попытались указать на возможности установления точек соприкосновения двух культур, на места, где они могут взаимно переплетаться и обогащаться, хотя обе они сдерживают свою природу, существенно отличающуюся друг от друга по своему подходу к жизни и его проявлениям. Различия усматриваются и в области боевых искусств, как например, в фехтовании, которое и в древнем мире, и в средние века, как на Востоке, так и на Западе, своей теорией и практикой утверждало боевые закономерности.
В эпоху расцвета дзэна, в конце XV и в начале XVI века, Такуан (1573-1645) на уроках фехтования говорил не о технике, а о духовном подходе фехтовальщиков, о «неподвижной мудрости» и «подходе беспрепятственности». Другой великий учитель фехтования в период Токугава, Миямото Мусаси (1582-1645), оставил за собой поучение о фехтовании в поэтической форме:
«Перед высоко поднятым мечом есть ад, перед которым трепещешь, но поди вперед, и страна блаженства будет твоей».
Одновременно на Западе тоже имелись случаи, когда фехтовальщики принимались за перо, чтобы объяснить свое искусство, призывая прежде всего в помощь математику и геометрию. Классические произведения испанской литературы свидетельствуют, что в XVI веке в Испании издавались многие такие фехтовальные руководства. Самым популярным таким произведением была, кажется, «Книга о могуществе меча», которую написал Херонимо де Гаранса (Мадрид, 1600). Франсиско де Кеведо (1580-1645), писатель и дипломат, а также искусный фехтовальщик в пикарском романе «Жизнеописание повесы» издевается над Гарансой, описывая какого-то растяпу с книгой Гарансы в руке, которому никак не удается сесть верхом на лошадь, и при этом он оправдывается:
— Я неправильно занял соразмерный центр, чтобы описать круг при сажании верхом.
На вопрос, что это за странные движения он делал на поляне, он ответил:
— Пришел мне в голову обман в четверть круга с двойным тактом, отнимая у противника меч, убить его, не оставляя ему времени на исповедь, чтобы не мог рассказать, кто его отправил в тот свет. Именно это я и превращал в математические формулы.
— Но возможно ли это, — спросил я, — что сюда и математика входит?
— Не только математика, — возразил он, — но и богословие, философия, музыка и медицина.
— Что же касается этой последней, я нисколько не сомневаюсь, — сказал я, — ведь этот молодец ничего другого и не умеет делать.
— Эта книга Вам все объяснит — ответил он — ее заглавие «Могущество меча», очень хорошая книга, да чудеса рассказывает…»
Так устами одного благоразумного путешественника Кеведо сообщает, что книга Гарансы «создает гораздо больше сумасшедших, чем фехтовальщиков, так как большинство людей ее вообще не понимает».
В «Лиценциате Стеклянном» Сервантес об учителях фехтования говорит, что они бы хотели «к непогрешимым математическим доводам свести яростные движения и мысли своих противников». Но в «Дон Кихоте» (II, 19) уважает преимущества образованного фехтовальщика, описывая какого-то сильного, но невежественного бакалавра, презирающего образованных фехтовальщиков, который вот как вызывает на поединок своего противника лиценциата:
«— Слезай с осла, да употреби свое размещение ног, свое вращение, свои хитрости и науку, и я уверен в том, что среди бела дня увидишь звезды при помощи моего неученого и простого искусства…»
Но после ожесточенной борьбы он был вынужден сдаться перед рапирой лиценциата, когда его адамово яблоко оказалось на пике противника. Поединок, при посредничестве Дон Кихота, выступающего в роли судьи, все же закончился примирением и, уходя с поля боя, «…по пути лиценциат описывал преимущества меча с такими убедительными доводами и такими математическими формулами и доказательствами, что все убедились в достоинстве этой науки…»
Вот как искусство фехтования понимали в одно время и почти в одно десятилетие два различных народа. В европейской культуре это искусство понимали точно, с помощью математики, тогда как на другом конце мира его воспринимали как сугубо изящный психофизический акт, в котором техническое действие совершается наилучшим образом, причем и ум, и тело находятся в наилучшем состоянии.
Одним из самых распространенных мифов в современном мире является убеждение, что человеку, притесненному тягостями цивилизации, вернутся черты, которые якобы когда-то ему были свойственны, если он осуществит более тесную связь с природой. Этот миф, в основном, утвердился посредством науки и теорий отчуждения и проявляется в самых разнообразных формах: в виде любительского занятия сельским хозяйством, в виде питания продуктами «из деревни», отвергания консервированной пищи, ношения одежды на «сельский» лад с элементами фольклора, ношения длинных волос и бороды, постройки дач, в занятиях делами, типа «сделай сам», в виде обладания лодками и яхтами, отвергания предметов, сделанных из синтетических материалов, в виде возрожденного интереса к народной медицине и особенно путем широкого интереса к скрытым, внутренним возможностям человека. Миф преимущественно проявляется в веровании, что при возобновлении древних форм поведения человеку возвратятся и его первобытные силы, исконное счастье, здоровье и спокойствие «детей природы».
Насколько этот современный миф представляет собой лишь преображенное вечное человеческое чаяние, не оставили ли в нашей культуре Руссо и его приверженцы свои глубокие следы, нет ли в этом завуалированной патетики Бернардена де Сен-Пьера, внесшего в XVIII веке свой вклад в возникновение салонного мифа о счастливом дикаре — трудно дать ответ, так как миф основывается на фактах, происходящих из самых разнообразных источников: научных, литературных, философских, религиозных и, нередко, из области сверхъестественного.
Миф о японских боевых искусствах, являющихся чем-то большим, нежели их названия, появился и добился успехов, благодаря, прежде всего, тому научному факту, что человек сознает только маленькую часть своих психофизических возможностей. С такой репутацией некоторые из этих искусств, например, каратэ, завоевали мир распространением верования, что боевой сверхэффективности можно добиться стилизованным подражанием животным и явлениям природы, или «возрождением» забытых животных приемов борьбы между людьми. Физическими и психическими тренировками, которые восточные инструкторы предлагали ученикам с Запада, и которые проводились в слишком роскошной ментальной обстановке, они приобрели и репутацию всемогущего терапевтического средства, так как отдельному человеку такие тренировки придают силу и спокойствие, исправляют физические недостатки, развивают тело и устраняют лишние килограммы. Во всем этом есть, конечно, доля правды, в отличие от нелепых слухов об «убивающем прикосновении», «парализующем взгляде» и т.п. Временами можно прочитать популярные статьи, говорящие о психофизических приемах обретения силы, об оздоровлении и сохранении молодости и свидетельствующие о том, что человек обладает силами, о которых и не догадывается, и что наши возможности используются далеко не полностью. Имея все это в виду, можно сказать, что миф о японских боевых искусствах может приобрести и мнимую научную обоснованность, так что можно поверить и в те ошеломляющие эффективные удары кулаком или нунчаку в фильмах, в которых бесчисленным образом варьирует применение искусства кунг-фу.
Кричащие плакаты с изображением парня в агрессивном положении с агрессивным взглядом утверждают, что «кулак, вооруженный духовной дисциплиной, становится сильнее стали». Устраиваются публичные театрализованные представления ломки черепиц или представления, когда каратист без труда опрокидывает четверых нападающих… «Ничего невозможного нет», — гласит последняя фраза одной американской книги о каратэ. Герои приключенческих фильмов, романов и комиксов употребляют искусство каратэ, несмотря на время, в котором происходит действие. Им занимается даже шериф на Диком Западе! И в научно-фантастических рассказах о далеком будущем герои расправляются с врагами в поединках с помощью каратэ.
С современным мифом об эффективности японских боевых искусств переплетаются и мифы, коренящиеся в них самих, вследствие чего довольно трудно отличить древние мифы от современных. Замечается, однако, что подлинные мифы немногочисленны, гораздо больше мифов, выдуманных сознательно и запущенных в общество, чтобы путем разработанной родословной «школы» добиться коммерческих эффектов.
Мифы, начиная с древнейших и до современных, можно, в основном, разделить на две группы: космогонические, говорящие о начале, создании и самых общих законах мира, и светские, занимающиеся явлениями уже сотворенного мира, бытом и деятельностью человека, но в их связи с внечеловеческим и сверхъестественным или хотя бы с общими закономерностями, якобы управляющими миром. Светским мифам очень близки легенды, в которых символическим и мифологическим языком повествуется о реальных или будто бы реальных событиях и людях.
В словоупотреблении «мифа» и «легенды» обнаруживается стремление ко сдвигу значений: «мифологическое» все более перенимает функцию исконно «легендарного», тогда как сегодняшнее «легендарное» все более становится эпитетом. Ввиду этого, необходимо определить значения: миф — это представление о мире, создаваемое коллективным сознанием, представление предкритическое и ненаучное; легенда также принадлежит мифическому миру и возникает в случае применения каких-либо мифических символов или механизмов (опять-таки как выражение коллективного сознания) на конкретные события и личности, реальные или о которых утверждается, что они реальны (это не имеет значения, так как неверность не делает повествование легендой).
Космогоническими мифами древней Японии иногда объясняется и возникновение оружия или боевого искусства. В одном из них, например, говорится о том, как бог Такамимусуби подарил своему внуку Ниниге меч, зеркало из металла и драгоценный камень и послал его на Землю бороться за интересы клана Тэно. С тех пор японцы употребляют катану (меч). По другим мифам, единоборства между полубогами (один из них описывает поединок без оружия между Такэмиказучином и Такэминакатаном, а другой между Номи-Но-Сукунаем и Таэмо-Нокэхаем) имели прометеевское значение, так как научили японцев борьбе. Подобные мифы представляют собой часть ранней японской мифологии и очень важны для культурной истории японского народа.
Однако в данном случае нас интересуют только светские мифы и те, которые только частично являются порождением «космогонического» сознания. Хотя процесс образования таких мифов никогда не прекращается, мифы, названные нами космогоническими, принадлежат, в основном, к превосходной форме миросозерцания. Светские же мифы неотделимы от человеческой судьбы и являются выражением ее привязанности к иррациональному. Такой миф становится известием о беспрецедентном акте: кто-то где-то нарушил порядок необходимости, потому что, чаще всего случайно, проник в суть этого порядка или ему, опять случайно, открылась тайна перемены. Эту случайность, характерную для мифических перемен и известную еще со времен древнейших памятников письменности, общественность и сегодня с готовностью принимает в качестве определения достоверности. Символический язык древних и новых мифов отличается настолько, насколько отличается нынешнее и прошлое коллективное мировосприятие, всегда ограничивающееся на переживании необходимости, так что история раскрывается и как попытка отдельного человека выйти из порочного круга причин и следствий, и как попытка коллектива изменить свою судьбу. Подобные попытки отражаются и в творениях человеческого ума как сознательных, так и бессознательных (от мифа и искусства до сна). В этой бытийной области символический язык мифа не слишком изменился, а мотивы остались почти неизмененными.
«Однажды в болотах Окинавы по узкой тропе навстречу невзрачному старику шел наглый парень.
— Почему не уважаешь старших? — с упреком спросил старик, когда парень безжалостно оттолкнул его с тропы. — Наказать тебя нужно!
Парень ловким движением отбросил его в грязь, без злобы, презрительно, лишь чтобы показать, где старикам место. Старик кое-как выкарабкался и нанес слабенький ответный удар великану, но тотчас же снова оказался в грязи. Молодой наглец, смеясь, пошел своим путем.
Несколько дней спустя он начал чувствовать невыносимую боль в животе, и так как врачи ему не помогли, вскоре умер с прогнившими внутренностями, вскрикивая от боли и проклиная старика.
Старик когда-то был выдающимся учителем каратэ.»
Существует и вариант, согласно которому старик в последний час пришел и вылечил молодого человека, приобретя таким образом верного почитателя и последователя. Из рассказа можно сделать вывод: старик знает тайну, отменяющую необходимость, согласно которой более сильный побеждает более слабого и младший — старшего. Не замечается ли здесь, пожалуй, и отпечаток исконного страха от отвергания старых и дряхлых людей из общества?
Следующий вопрос гласит: чем отличаются ложные мифы от истинных? Истинный миф, несмотря на то, что его нельзя принять в качестве исторического источника, своим символическим языком надежно свидетельствует об отношении человека к явлениям мира, так что он является весьма употребимым в психологическом подходе к истории. Подлинный светский миф никогда не теряет связь с «космогоническим». Ложный миф тоже использует мифическую форму, но по смыслу он отличается косностью и не стремится к «космогоническому».
Кажется, что многие популяризаторы японских боевых искусств, сталкиваясь с недостаточностью данных, в своих попытках прибегали к клише о случайных откровениях и изобретениях, что указывает на мифическую символику, ведущую, в конечном счете, ко внечеловеческому источнику познания, хотя толкователи стараются доказать противоположное. Одной из особенностей таких фальшивых мифов является стремление к переодеванию в правдивую историю. Личности и место, на котором происходит действие, почти всегда представляются действительными, причем вносятся также некоторые второстепенные, но бесспорные подробности, которые должны способствовать ее достоверности. Такое «переодевание» как раз может послужить доказательством ложности (постройка алиби). В качестве примеров можно привести следующие рассказы:
«Однажды, глядя как журавль стремительно протягивает запрокинутую шею и клювом наносит смертельный удар ядовитой змее, Мабуни проникся сознанием того, что и сам человек может нанести такой удар. Так возникла техника, известная под названием «васидэ».
«Врач Асияма из Нагасаки, занимавшийся боевыми искусствами, рассматривал однажды, как ветви крупных деревьев ломаются под порывами ветра, и лишь нежная, гибкая ива противостоит ветру. Асияма понял смысл: ива уступает, чтобы одолеть! Позднее Асияма основал «школу сердца ивы», в которой изучалось единоборство без оружия, получившее название «нежное искусство» (дзю-дзюцу)».
Таков рассказ и о возникновении таиландского бокса, в котором также находим типичное точное указание на действующих лиц и вдохновенное изобретение принципа борьбы в случайных обстоятельствах.
«Когда бирманские солдаты захватили в плен сиамского короля Наресуэна (XVI век), они обещали ему свободу, если в борьбе без оружия он победит выдающихся бирманских бойцов. Нанося сильные удары руками и ногами, Наресуэн расправился со всеми своими противниками, так что бирманцы вынуждены были отпустить его на волю. Король научил своих приближенных боксу, и с тех пор он стал народным боевым искусством Сиама».
Встает вопрос: где король выучил искусство бокса — в Бирме или Сиаме? Какой бы ответ ни дали, получается, что сиамский (таиландский) бокс существовал как система единоборства и до королевских поединков. Миф о возникновении таиландского бокса, судя по всему, «открыт» в течение рекламных кампаний в послевоенные годы, когда коммерческий таиландский бокс (кикбоксинг) стал популярным в большей части мира, особенно в Японии и США.
Анализ биографических текстов в области японских боевых искусств также может указать на мифические формулы, скрытые в общественных стереотипах и предрассудках биографов или автобиографов как представителей определенной исторической эпохи и общественного сословия. Рекламные биографии некоторых учредителей или «хранителей подлинности» стилей каратэ, насчитывающих более сотни, говорят скорее о предполагаемом читателе, нежели о личности, о которой идет речь в книге. Характерным примером является автобиография Гогэна Ямагучи, главы Год-зю-рю школы, написанная будто бы по требованиям многочисленных учеников и знатных почитателей. Книга приспособлена к стереотипам американского общества и предназначена для американской общественности с очевидным намерением произвести эффект. Подобные книги обычно являются источником поддельных легенд, но в настоящей книге мы больше заинтересованы в механизмах возникновения мифа о каратэ, в его распространении и условиях, делающих каратэ-миф общественно приемлемым.
«Мой отец был купцом, торговавшим мелкими товарами. Нас было десять детей (есть мальчиков и четыре девочки). Мы были небогаты, но наши родители любили нас, так что мы составляли весьма дружную семью. Я жаждал незнакомого и мистического и в священной обстановке стремился установить связь с Буддой. То, кем я сегодня стал, я стал, благодаря пути, проложенному еще в детстве…
Господин Марута, плотник с Окинавы (…) пригласил меня однажды изучать каратэ, если хочу. Тогда я даже и не подозревал, что каратэ, боевое кулачное искусство, станет моим жизненным путем…
Я начал заниматься каратэ с г. Марутой, и десять лет спустя мне повезло учиться у основателя Годзю-рю школы г. Мияги.
Однажды г. Мияги назначил меня своим наследником на месте главы Годзю-рю школы. Я был весьма удивлен, когда он попросил меня заменить мое имя именем Гогэн (во время Первой мировой войны это имя я официально и зарегистрировал перед судом в Кагосиме как свое личное имя):
— Господин Ямагучи, мне больше нечему учить Вас. Надеюсь, что Вы будете совершенствоваться не только в физической, но и в духовной области, чтобы развить свой характер. Поэтому, Гогэн Ямагучи, продолжатель Годзю-рю школы, Вам приходится принять на себя ответственную задачу развития каратэ по всей Японии».
Автор потом довольно обширно занимается некоторыми таинственными испытаниями, пережитыми им в каком-то саду у полуразрушенной стены, и рассказывает о том, что, сохранив большой интерес к религии, приблизился к группе синтоистов. Он отмечает, что мог дольше всех приверженцев группы выдержать под ударами водопада в положении санчин с открытыми глазами. Он упражнялся в каратэ в горах, полностью отказываясь от всех удовольствий. Наконец-то попал в Манчжурию в качестве офицера разведки с целью сбора сведений для борьбы против «советских шпионов, развернувших широкую деятельность». В годы войны в Манчжурии он три раза непосредственно сталкивался «с бандитами и русскими шпионами».
«Я как всегда пошел вечерним дозором… Темные облака закрыли часть луны. Мои глаза, пронизывая темноту, заметили две фигуры в маньчжурской одежде… я занял положение нэкоаси-дачи. Один из этих двух сунул руку под пальто, чтобы выхватить револьвер. Я ударил его ногой в руку и выбил из нее оружие. Ударом кулака бросил его на землю. Другой начал было бежать, но его достиг мой «сюто», от которого он уронил свой нож. Оба корчились на земле от боли… Оба признались, что они советские шпионы.
В 1944 году я вступил в новую должность в провинции Нэка, граничившей с Монголией… Однажды я решил посетить одно из окрестных сел… Они подходили ко мне с обеих сторон, но я остался неподвижным в положении сан-чин-дачи. После санчина перешел в нэкоаси-дачи. Когда ко мне подошел первый, я выкрикнул «кьяй» и ударил его ногой в правую руку, в которой он держал револьвер. Оружие вылетело из его руки. Потом напал локтями на остальных двух. Они заорали и бросились бежать, но обоих достиг мой «сюто». Они бесшумно упали на землю… Все трое были шпионы.
Бандиты на лошадях неожиданно появились перед домом, в котором располагалась наша служба. Я вел по ним огонь из моих револьверов, пока не разрядил их… Двадцать бандитов с ружьями и китайскими мечами пробивало нашу оборону… В комнате было мрачно, и бандиты боялись стрелять, чтобы не попасть друг в друга. Первому бандиту я нанес в пах удар еко-гери. Тот крикнул и свалился на пол. Он нацелился на меня, но промахнулся. Мой локоть изо всех сил зарылся в его живот. Кровавый китайский меч засвистал мимо меня, когда я ударил правой рукой замахнувшегося человека… Я ударял, употребляя нукитэ, сюто и сэйкен; против пистолетов применял тоби-гери и еко-гери… Я бил их в глаза и в пах, двигаясь как можно быстрее.
15 августа 1945 года было роковым днем. Война окончилась, и мы были поражены… Мой следователь был полковник ГПУ.
— Я не знаю ответов на ваши вопросы…Если вы хотите, пожалуйста, можете расстрелять меня!
Тогда полковник похлопал меня по плечу, говоря:
— … Вы действительно настоящий самурай!»
После войны Гогэн Ямагучи возобновил Годзю-рю школу и вел словесные поединки с японскими коммунистами. У него было несколько успешных встреч с внеземным («Однажды утром, пока мы с женой служили Богу, душа умершего человека переселилась в ее тело»), основывал правые организации и наконец начал заниматься йогой.
Еще в начале биографии, как мы видели, автор определился как представитель жизнеспособного среднего класса, который не обладает богатством, но наделяет человека способностью продираться через жизнь (американский миф, выраженный понятием «селф-мэйд мэн»). Затем следуют мифы о многочисленной счастливой семье («дом, мой сладкий дом») и религиозности, которая молодого человека наставляет на путь истинный. О случайности как о мифическом стереотипе — в данном случае речь идет о человеке, случайно начинающем заниматься каратэ — мы уже говорили. Эпизод с заменой имени также представляет собой сугубо мифический, лучше сказать, магический акт защиты с помощью чужого имени, акт, наблюдающийся и среди членов сегодняшних примитивных племен. Торжественное поручение миссии (расширения каратэ) и отшельничество бесчисленно варьируется во всех религиозных мифах. (В биографиях художников также находим подобные мифические формулы, хотя завуалированные под вдохновение, провидение, затворничество, отречение от удовольствий и т.п.). Так как антикоммунизм в книге изображается средой для каратэ, а каратэ — средой для антикоммунизма, можно предположить, что этим упомянутое искусство в некоторых странах особо рекомендуется. Отважность, патриотизм и некоторые другие черты отмечаются в автобиографии как добродетели в соответствии с мифической системой ценностей; этому, конечно, необходимо противопоставить ту точку зрения, согласно которой добродетель относительна и ограничена в общественном смысле. Разведывательная деятельность, стрельба из оружия и драки усматриваются в качестве героических мифов в современной, пошлой форме.
В целом, автобиография очевидно направлена к общим и частным стереотипам рынка, для которого она и предназначена. Традиционная японская система ценностей в данном случае почти полностью отсутствует, вследствие чего книга Ямагучи среди японцев вызвала весьма отрицательные комментарии.
Однако и многие другие японцы, принадлежащие миру боевых искусств, стараются свои жизнеописания изложить в соответствии с мировоззрением страны, в которой они хотели бы приобрести себе сторонников. Один из них, Масатацу Ояма, основатель школы под названием кекусинкай или Ояма-рю, довольно неуклюже выступил на американском рынке. Он подчеркнул свою религиозность, наподобие Ямагучи сфотографировался под струями водопада, в качестве важной подробности описал пребывание в горах, где медитировал и питался только кореньями и насекомыми, но поскольку во время войны служил в воздушном флоте, не имея возможности при помощи каратэ или нунчаку помериться силой с врагом, был вынужден другим способом доказать эффективность своего стиля: заявил, что может голой рукой (ударом ехон-нукитэ) пробить грудь быку и вырвать у него сердце. Изображение убоя связанного животного у многих вызвало ужас и отвращение, так что Ояма в следующем выпуске книги отказался от этого примера и заменил его другим — теперь утверждал, что может кулаком отломить у быка рог диаметром в 4 дюйма (11,2 см).
Биография основателя стиля тхэквондо (сочетание древнего корейского боевого искусства и японского каратэ), генерала Чой Хонг Хи, бывшего начальника военной контрразведки Южной Кореи, имеет сугубо милитаристическую и антикоммунистическую направленность. Генерал тоже считал нужным несколькими примерами отметить сверхэффективность нового стиля (теперь изучается и в Вест Пойнте). Это уже общеизвестные типизированные описания драк каратэ и ломки черепиц и досок перед фотоаппаратами.
Каждый основатель или руководитель, конечно, приписывает своей школе чрезвычайную эффективность: от их убедительности зависит и численность приверженцев. В первую очередь здесь проявляется стремление посредством каратэ и других японских боевых искусств обеспечить свое собственное существование, но есть и разнообразные бескорыстные деятели. Это обычно состоятельные люди, которые путем организации, насчитывающей несколько сотен тысяч последователей, пытаются провести в жизнь свои политические, нравственные, религиозные и философские мировоззрения. Своей деятельностью они занимаются в качестве миссионера: непрерывно путешествуют, основывают центры по распространению своих стилей единоборств и своим сторонникам присуждают степени и звания.
Однако можно встретить и одинокие фигуры опытных специалистов, превративших свое обучение в чистую профессию: свое искусство они представляют исключительно как спорт или искусство самообороны, отказываясь включиться в политические или религиозные движения. Будучи нейтральными специалистами, они стараются тем самым возвыситься. Хотя они относятся терпимо к общему мифу о японских боевых искусствах, потому что он привлекает в их школы большое количество учащихся, они со впечатляющим достоинством отказываются участвовать в создании и распространении своего личного мифа.
Почти все авторы книг о каратэ, нунчаку и других искусствах, особенно основатели стилей, пытаются разработать теории о достижении сверхэффективности. Ямагучи сочетает синтоизм, дзэн, йогу и особые физические приемы; Ояма тоже ссылается на дзэн и синтоизм, но это он делает довольно непоследовательно, что и дает место западным рассудочным толкованиям; Чой Хонг Хи весьма обобщенно ссылается на Ньютона и другие законы физики; Масатоси Накаяма, ведущий учитель Сетокана — сухой практик, со склонностью иногда ссылаться на опыт дзэна, а иногда на научные теории Запада; Эд Паркер, учитель кэнпо (разновидность китайского каратэ), в свое время известный и как актер, снимавшийся в американских приключенческих фильмах, считает, свободно истолковывая символику и мифы древних китайских искусств, что техники каратэ подражают способам единоборств у животных; остальные теоретики более или менее являются последователями упомянутых. Хидэтака Нисияма, виднейший теоретик Сетокана и основатель ИКА, является создателем современного «традиционного каратэ». Его книгу, вышедшую в давнем 1968 году, следовало бы, на наш взгляд, выделить из множества ей подобных, так как она подлинно передает боевые теории древнейших искусств, а также воззрения Фунакоси Гичина, учредителя спортивного каратэ.
В отдельных пособиях эффективность каратэ обосновывается и фотографиями, показывающими лица, искаженные от боли вследствие удара, вкалывание пальцев в глаза и гортань, остекленевшие взгляды обессилевших статистов, исступленных девушек, защищающих свою честь и наносящих нападающим болезненные удары в пах. «Я не несу ответственность за последствия, если кто-нибудь применит техники из настоящей книги», — предупреждает Ояма. Но журнал «Блэк Белт» самым извращенным и безвкусным образом распространяет миф о каратэ, ежемесячно публикуя инвентарь насилий, которым можно овладеть, при помощи каратэ и подобных искусств, и все под видом курьезов из минувших времен или обучения самообороне. Журнал беспрестанно предупреждает: «Это мир насилия, спасение в вас самих!» В этом мире выходит несколько десятков журналов с подобной тематикой, а также ежегодно публикуется несколько десятков таких же книг. Ученики основателей школ воспринимают миф о всемогуществе своих учителей, распространяют его, распространяя также и миф о самих себе. Данный образ действии повторяют их ученики, и так это расширяется до бесконечности. Каратэ стало самостоятельным и самодовлеющим миром. Теперь уже безразлично, есть ли это время насилия или нет. Причины, вследствие которых возникла такая резкая популяризация каратэ, могут исчезнуть, но каратэ остается и должно пройти свой путь до конца. Одна из форм преодоления есть, во всяком случае, спортивное каратэ, что предполагает его включение в общие формы и течения современных видов спорта, причем каратэ содержит некоторые свои характерные черты. Однако предварительно нужно развенчать миф о сверхэффективности каратэ как об особом приеме, который извлекает из человека небывалую скрытую силу. Устранение этого мифа и указание на эффективные результаты, которых реально можно добиться, до некоторой степени, пожалуй, приостановили бы его сегодняшнее чрезмерное расширение, и создали бы более благоприятные условия для обнаружения и развития подлинных ценностей каратэ, до которых можно добраться — употребляя метафору из известной общественной науки — когда отшелушится все то, что составляет его иррациональную оболочку.
В критериях, на основании которых проводится оценка качества исполнения техник каратэ, ката и спортивных единоборств, сегодня замечаются две основные тенденции. Первая стремится к тому, чтобы сохранить мерила, характерные для традиционных японских боевых искусств (кэндо, дзю-до, кю-до), вторая стремится к новым западным видам спорта с выраженной эстетической составляющей, таким как фигурное катание, ритмическая гимнастика, фигурное плавание…
Получилось так, что теперь, между прочим, при выполнении ката оценивается и впечатление, что несколько десятилетий тому назад было немыслимо.
Однако все боевые искусства, возникшие в Японии, при своем распространении в мире претерпели многие изменения. Некоторые из них, наподобие эха, вернулись в страну своего происхождения и в значительной степени изменили изначальные правила, как это имело место в дзюдо, но меньше всех в кэн-до, традиционном японском фехтовании. Кэн-до все еще настаивает на изящном искусстве, дзю-до на первый план выдвигает силу, тогда как каратэ находится где-то посередине.
